Песни Победы: Алексей Фатьянов. Очерк второй

Часть вторая. АЛЕКСЕЙ
АРМИЯ
1. ЕЛЕЦКИЙ ПОЛК
В армию Алексей был призван в 1940 году, и уходил в нее с Ново-Басманной. Вместе с другими призывниками он был привезен в Елецкий полк железнодорожных войск Орловского военного округа. Этот совершенно мирный городок славился кружевоплетением и другими народными промыслами. Из открытых окон деревянных светелок доносился постук можжевеловых коклюшек, в палисадниках тяжело клонили головы первые майские цветы. Позже по нему прокатится жестокая война и тысячи бойцов навсегда склонят головы на этих черноземах. А пока живописный Елец даже в самых суровых сердцах будил лирические настроения. Городок гордился своим юным гением Тихоном Хренниковым. Сын чиновника, мальчик только десяти лет отроду увидел пианино. Но талантом, старанием и усидчивостью он достиг больших высот. В двадцатые годы на премьере оперы молодого композитора "В бурю" стоя ему аплодировал сам Сталин.

В военном городке была организована полковая художественная самодеятельность. Весьма кстати оказался здесь рядовой Фатьянов.

В окружном центре — Орле — был собран ансамбль песни и пляски округа, где проходили службу талантливые красноармейцы. Время от времени "на охоту" за новыми дарованиями выезжали руководители ансамбля. Ведь это армия — кончается срок службы, и солдаты демобилизуются, и недостающих артистов нужно кем-то заменить.

В такую "поисковую" командировку были посланы военнослужащие артисты. В число "искателей" попал красноармеец Алексей Подчуфаров. Занимаясь с артистами художественной самодеятельности Елецкого полка, он познакомился с Алексеем. Руководитель ансамбля Марк Блюмин, взглянув на талантливого парня, начал хлопотать о переводе его в Орел. Не прошло и трех месяцев с призывного мая, как Алексей оказался режиссером-постановщиком Окружного Ансамбля Орловского Военного Округа.


2. АРТИСТ ОРЛОВСКОГО ОКРУЖНОГО АНСАМБЛЯ
Его поселили в комнате с тезкой Подчуфаровым, как старого знакомого. По ночам, бывало, просыпался он, а новичка в комнате не было. Нетронуто лежало казарменное суконное покрывало, белела наполеоновской треуголкой взбитая подушка. Потихоньку Подчуфаров входил в ленинскую комнату и видел дым коромыслом. Как в тумане, просматривал он сидящего за столом Фатьянова, который непрестанно курил и сочинял литературно-музыкальные монтажи для ансамбля, и, конечно, стихи. Эти стихи часто стали появляться в окружной военной газете и в областных "Орловской правде" и "Комсомольце". На девяносто процентов программы концертов состояли из его произведений. Алексей сам читал стихи, пел, вел концерт. Вдохновенно и радостно, он работал "на износ".

Традиция вести армейские альбомы и записи, наверное, завелась с тех пор, когда солдаты стали грамотны. В Красной Армии почти не было бойцов, не умеющих писать и читать. И рукописные альбомы вмещали в себя жизни солдатских душ, были очень личными, как почерки, несмотря на все единообразие заносимых туда песен и стихов. А тогда страна жила песнями на стихи Исаковского, Лебедева-Кумача, Суркова, Демьяна Бедного. Прозвучав по радио или с киноэкрана, хорошая песня тут же становилась народной, родной. Летела из уст в уста "Полюшко-поле...", завораживала надеждой "Катюша", поднимала дух "По долинам и по взгорьям". Лучше петь, чем плакать — тем и жили, тем и брали всегда бравые солдаты России.

Алексея трогало, когда он замечал, что красноармейцы старательно переписывают друг у друга слова. Стихи песен они носили в нагрудных карманах, близко к сердцу, вместе с материнским письмом и невестиной фотокарточкой. Тогда же с молодым композитором, рядовым Владимиром Дорофеевым, Алексеем была написана первая песня, вышедшая на сцену. Банальное название "Всегда готовы" соответствовало содержанию — эта песня могла быть написана кем угодно. Потому мы и не знаем ее.

Но зрело зернышко, ютились в душе поэта замечательные слова, хаотично наталкивались друг на друга, сливались, как тяжелые капли ртути, весомо неслись дальше. Эта буря волнения не давала спать, будоражила, звала, обещала свои откровения.

…Теперь на доме, где располагалась Войсковая часть 75-27, открылась мемориальная доска. Здесь еще до войны оживленно радовались успеху, искренно пели и делились житейскими переживаниями оба Алексея — Подчуфаров и Фатьянов. Здесь их товарищи рисовали стенгазеты и хохотали над анекдотами, хвастали вымышленными куртуазными приключениями и скучали по дому. Алексею все чаще вспоминалась подрастающая соседка с Ново-Басманной Нина, чье лицо он отчетливо видел перед собой, оставаясь один…

13 июня 1941 года в "Комсомольце" появилась большая публикация, все материалы которой принадлежали Фатьянову. Это была письменная версия литературно-музыкальной композиции "Великой родины сыны", которая принесла ансамблю успех и славу. Эту газету артисты раздавали красноармейцам, объезжая с постановкой части. Чуть больше недели оставалось до начала войны.


ВОЙНА. РЯДОВЫЕ ДНИ.
1. НАЧАЛО

21 июня в лесу авиационного гарнизона Сеща Брянской области, о военной судьбе которого режиссером С. Колосовым снят один из первых советских телесериалов "Вызываем огонь на себя", проходил концерт артистов ансамбля Орловского военного округа. День был теплым, вечер — обманчиво тихим. Ласковая жара не обжигала, а только тешила молодых солдат, облаченных в форменные "хэбэ" цвета хаки. Артисты плясали, пели, читали стихи. Солдаты не хотели отпускать парней с летней эстрады. Последняя овация прозвучала уже в синей темноте, такой синей, какая бывает в жару. Разбрелись по казармам солдаты, отправились на ночлег артисты. Кто-то глубоко спал в эту ночь, кто-то едва смежил веки под утро, чтобы так и не уснуть, услышав рев чужих самолетов. То были первые гитлеровские армады. На сещинском аэродроме после них остались дымящиеся воронки. Такой встретил войну Алексей Фатьянов.

При свете настольной лампы, вяло отмахиваясь от ночных мотыльков и экономя бумагу, Алексей Фатьянов писал, скупо и медленно подбирая единственно нужные, как ему казалось, слова:


"Товарищ дивизионный комиссар, нет больше сил оставаться в прифронтовых полосах и заниматься литературной работой в то время, когда все мои братья, друзья и товарищи на фронте отдают свои жизни и кровь. А я за месяц войны истратил только полбутылочки чернил. Прошу отправить меня на любую работу на фронт, так как я могу владеть тремя оружиями — словом, пером и винтовкой…"


С первых дней войны рядовой Фатьянов слал по начальству рапорт за рапортом, требуя отправки на фронт.

Комиссар Печурнов не внимал. Как было обойтись без Фатьянова в ансамбле? Кто еще мог в считанные часы написать целую программу для фронтовых выступлений? Кто еще так быстро схватывал газетные материалы о новых героях и так умело перерабатывал их в стихи и песни? Кто мог кроме него в сумасшедших условиях военной дороги пристроиться на плече товарища и написать новый злободневный сценарий? У кого еще был так хорошо поставлен голос, кто еще так живо вел концерты, импровизировал, веселил? Никто. А Фатьянов мог работать и на сцене, и в темной землянке, и в трясущемся кузове полуторки, и на попоне в кавалерийской конюшне. Неудобства его только бодрили. Он сыпал эпиграммами, частушками, шутливыми куплетами.

С первых дней войны ансамбль был ангажирован фронтами и прифронтовыми ближними тылами. Его площадками стали госпитали, поселки беженцев, эвакопункты, санитарные поезда, солдатские теплушки... Ансамбль давал по три концерта в день. Каждый день на войне мог стать последним для каждого.

— На миру и смерть красна, когда ты красноармеец, — бодро шутил Алексей и тут же записывал шутку в свою клеенчатую тетрадь в школьную клеточку.


2. "ЕХАЛ Я ИЗ БЕРЛИНА…"
Блокноты Алексея Ивановича, путешествуя по линии фронта, пополнялись не только стихами. Он успевал еще вести дневник своей жизни, которая слилась с судьбой собратьев по сцене. Из этих записей складывались статьи для военных газет.


"...В пути встречаются два эшелона. Один санитарный, везущий на фронт врачей, сестер, фельдшеров, другой — лихих кавалеристов. Вместе с ними едет и ансамбль. Узнав о том, что эшелоны должны будут простоять не меньше двух часов, артисты вооружаются музыкальными инструментами и быстро собираются на поляне. Через пять минут должен состояться концерт. Бойцы, командиры, врачи, санитары выходят из вагонов, рассаживаются на высокой насыпи вдоль полотна железной дороги... Как тепло, как радостно воспринимают они песни, стихи, пляски. Великая благодарность слышится в несмолкаемых аплодисментах, и артисты, еще больше загораясь, становятся вдвое талантливей и голосистей. Быть может, их зрители через 10-20 часов будут уже в бою!", — записал Алексей в фронтовую тетрадь 1941 года.


Бойцы ехали на фронт уже с песней. Такой всенародной песней в первые дни войны стала "Ехал я из Берлина" на стихи Льва Ошанина, музыку Исаака Дунаевского. Это был военный привет Фатьянову от товарища по литературному цеху.

Песня была и боевой, и необычной — линия фронта неумолимо приближается к Москве, а ошанинский солдат едет из побежденного Берлина. Такое удальство было по сердцу русскому солдату, и он с веселой мстительностью запел ее еще по дороге отступления на Восток. Дача семьи Ошанина находилась недалеко от станции формирования военных эшелонов. Слышно было, как солдаты с этой песней садились в вагоны. Немного позже появилась "Священная война" на слова Лебедева-Кумача, музыку Александрова. И сама песня стала священной, и слышащие ее становились чище. Спеть хором ее было сложнее — ее могли исполнить только профессиональные хоры. Довольно сложная и грозно-соборная музыка величила душу и сокрушала страх и немощь. Для славянского сердца она стала духовной, так же, как и великий марш "Прощание славянки".

А простенькая "Ехал я из Берлина" оставалась обиходной — окопной, походной, кавалерийской, строевой. Алексей Иванович не мог не полюбить народность ошанинской песни, не впитать ее отчаянное здоровье. Как интонационно схожи были его радостные военные песни!

Ансамбль не раз подвергался смертельной опасности. Объезжая c концертами передовые позиции Брянского фронта, нередко артисты участвовали в боях. Приходилось даже отражать танковые атаки. Однажды глубокой осенью артисты попали в смыкающееся кольцо окружения и чудом вырвались из него через трое суток. С ними не было пищевых пайков. Друг холода — голод сковывал все настойчивее. Хотелось лечь в осеннее месиво грязи, завернуться в шинель и уснуть: будь, что будет. Тогда Алексей отыскал неподалеку обгоревшую полуторку, которая везла, да не довезла на фронт сахар. Пообедали сахаром — и пошли дальше. И все остались живы, музыкальные инструменты до единого сохранили и духа не уронили. А было их пятьдесят человек, полурота…

В конце ноября сорок первого года ансамбль попал в Подмосковье. Изредка протянет свою строчку пулемет, громыхнут артиллерийские орудия... Артисты отдыхали от душераздирающего воя пикирующих "мессершмиттов" и "юнкерсов". Печальным было зрелище воздушных поединков отечественных ЯКов и МИГов с германскими боевыми машинами, сделанными лучшими военными заводами Европы. Но Фатьянов веселил бойцов новыми стихами:


Летит Фанерный наш У-2
По бесконечной дали.
Ну где ж то видно, чтоб дрова
По воздуху летали?

В кромешной тьме наш тарантас
Летает, как по нотам,
И бомбы точно, в самый раз,
Что ложку в рот, кладет он.

Недаром славила молва
Ночной бомбардировщик.
Летит-гудит родной У-2,
Гремит лихой извозчик.

Он невелик, наш аппарат,
Часы, а не машина.
Ему, пожалуй, аккурат
Ангар в норе мышиной.


И летели родными небесами небесные тихоходы У-2, ведомые сильными духом людьми, с верой в высшую справедливость войны — возмездие.

 
ВОЕННАЯ МОСКВА. ШКОЛЬНИКИ И СТУДЕНТЫ
Тот же 1941 год. Немцы идут к Москве. Шестнадцатого октября Москва бежит. У кого есть что и на что грузить — уезжают и уезжают. Август, сентябрь, октябрь, ноябрь… Вместо школьных уроков — рытье окопов и противотанковых рвов. Студенты, те, кто постарше — валят лес даже в тридцати километрах от Москвы на станции Икша. Их уже обошли немцы. Еле выудили из Икшы студентов в ноябре месяце, полуголодных, заболевших, истомившихся без тепла. Возвратившись домой, они рядом со школьниками пошли "на окопы", тушат на крышах зажигалки, дежурят в ночных госпиталях... "Я увидала — один мальчик стонет, живот вот так разрезан, я всю анатомию вижу, я бегу сломя голову, ищу сестру, прошу помочь. Она — что там такое? Я говорю — ну, там черви... Она — пусть. Я — как пусть! Она — так надо. Спирта мало, а эти червячки съедают гной. Очищают", — вспоминает студентка тех лет.

Много силы духа было в том поколении.

Сейчас часто рассуждают о силе духа дворян, и умиляются политесами и балами, "русской рулеткой" и хожением на пулеметы в полный рост: мол, это было все взаимосвязано и так красиво. По этому поводу хорошо сказал Карен Шахназаров: "Сейчас такое впечатление, что одни дворяне жили". Их было так мало по сравнению с огромным населением России!.. Бесспорно то, что оно и выносило все тяготы войн, как артиллерийская упряжная лошадь. Где уж ей до лейб-гусарской! Мордой не вышла! А во время Великой Отечественной войны даже те, кто происходил из дворянства и остался на Родине, пели "Вышли мы все из народа, дети семьи трудовой". По глубинной исторической сути они были правы. Полезно иногда вспомнить, например, и документальные кадры похорон Ленина. Кто хоронил Ленина? Приезжали из отдаленных губерний, из Сибири крестьяне, бедняки, полуграмотные мужики. Лапти, валенки, обмотки, разодранные тулупы, ушанка — одно ушко есть, другого нет... Слезы, застывшие на глазах, потому что мороз был страшный… И люди шли, шли! Это другой вопрос — кого они хоронили, как хорошо они разбирались в политике… Одно ясно — люди чувствовали горе, они понимали, что соприкасаются с великой, грандиозной, решающей вехой Истории. Смерть Ленина для них была всенародным бедствием. К сожалению, другая смерть — гибель Помазанника Божия — оставалась всенародно неоплаканной. Вот где была трагедия истинная. Но разговор не об идеологических ловушках, а о купеческом сыне и советском юноше Алеше Фатьянове, который стремился на фронт, сочиняя рапорты один задиристее другого. Мужья его сестер — купеческих дочерей Тамары Ивановны и Зинаиды Ивановны — уже воевали. Зинаида Ивановна тоже получила военный билет с записью "ординатор хирургического отделения военного госпиталя". Будущая жена поэта, 15-летняя Галочка Калашникова, внучка небедного ряжского мещанина Григорова, долбила лопатой мерзлую глину Подмосковья и зарабатывала себе туберкулез. Каждый был на своем "фронте". И хоть говорят, что "в семье не без урода", но все же народ еще был единой семьей, кровью своей помнящей неистребимое родство.


ИГРАЙ, ИГРАЙ, РАССКАЗЫВАЙ…
1. ПОСЛЕ БИТВЫ ПОД МОСКВОЙ

Немцы шли к Москве. Фронт подползал к столице. Ансамбль Орловского военного округа обслуживал передовую. Артисты привыкали к бомбежкам, кислому запаху пороха и залпам орудий. Давали по три-четыре концерта в день, доходя до полного изнеможения. Звучали со сцены стихи артиста и поэта:


Узнавшие горя. Хлебнувшие горя.
В огне не сгорели. В боях уцелели.
Никто не расскажет смешнее историй,
И песен никто не споет веселее.
Ну что ж, что гремят бесконечные залпы?
Взлетает гармошка, сверкая резьбою.
И, слушая песню, никто не сказал бы,
Что час лишь, как парни вернулись из боя.


Солдатам нравилось, что этот парень знает, как они в своих землянках хорохорятся друг перед другом, подшучивают, поют хлесткие частушки, вынесенные из родных сел на линию фронта.

После решающей битвы под Москвой в январе 1942 руководство ансамбля получило приказ эвакуировать артистов в город Чкалов, бывший и нынешний Оренбург.

Пребывание Алексея в Москве оказалось совсем коротким. Он лишь несколько дней провел на Ново-Басманной, собрал вещи, да немного погрелся после фронтовых землянок. В квартире было пусто — Наталия Ивановна с Ией эвакуировались в Бессоновку. Там отец Ии Виктор Николаевич Севостьянов работал начальником планового отдела. Ие нужно было заканчивать школу, в ополчившейся Москве многие школы закрылись. Устроилась на работу в Бессоновке и Наталия Ивановна. Алексею было одиноко без них.

В метро в эти дни он встретил друга юности Георгия Глекина. Оба они были в форме, оба спешили. Расцеловались, обнялись и — дальше, каждый по своей военной дороге. Алексей успел забежать в обезлюдевший, изменившийся с началом войны ЦДЛ. Там к нему за столик подсел Федор Майский, который составлял в ту пору справочник о современных литераторах. Он попросил молодого поэта написать для него автобиографию, на что Алексей, скромничая, отшутился.

— Вы знаете, что такое "парадокс"? — Спросил он. — Это треугольник с двумя углами! Я еще не понял: поэт я или артист… Нужен третий угол.

Третьим углом, устремленным вверх, становились знаменитые фатьяновские песни…


2. КРАСНОАРМЕЕЦ АЛ. ФАТЬЯНОВ
В феврале 1942 года они выгрузились из поезда в городе Чкалове и вольным строем направились к новому своему дому.

Теперь коллектив был преобразован в Ансамбль красноармейской песни и пляски Южно-Уральского военного округа. Давали концерты в основном в госпиталях Башкирии, Оренбуржья, Казахстана, Куйбышевской и Актюбинской областей. Часто выступали перед эшелонами, уже сформированными и готовыми отправиться на фронт.

В Оренбурге Алексей стал похаживать в окружную армейскую газету "За родину", где сразу пришелся по душе многим ее работникам. В разделе "На красный штык" среди сатиры часто появлялись эпиграммы и частушки с подписью "красноармеец Ал. Фатьянов". Здесь же часто бывали эвакуированные писатели молдаванин Петр Дариенко, ленинградец Иосиф Колтунов, москвич Александр Коваленков. Шла повседневная редакционная жизнь армейской газеты. Устраивалось нечто вроде литературных обсуждений. Фатьянов всегда с радостью приносил каждое новое стихотворение. Он располагался в редакции по-свойски, открывал фронтовой блокнот и читал новые стихи. Торопливости свойственны огрехи, что все-таки не грехи. И тогда его критиковали:

— Примитивщина, банальные глагольные рифмы!..

Он же дружелюбно отшучивался тем, что хочет "глаголом жечь сердца людей".

Против этого нечего было сказать искушенным редакторам. Алеша есть Алеша... Он верил себе и не видел нужды притворяться: вот, мол, что-то написалось, а хорошо ли, дурно, скажите... И не всем нравилось, что стихи его словно бы и не вяжутся с войной. На редкость цельное лирическое дарование Фатьянова взрослело вместе с поэтом, требовало выхода к людям.

Корреспондент окружной армейской газеты Михаил Зорин вспоминает, как Алексей принес в редакцию стихи "На солнечной поляночке", которые тогда назывались просто "Тальяночка".

"Лето 1942 года... Кровопролитные бои в районе Харькова и на Дону, оставленные города, жертвы, потери, трагедия Керчи, величие и горе Севастополя. Шестая армия Паулюса, оставляя на своем пути кровавый след, рвется к Волге.

А тут стихи:


На солнечной поляночке,
Дугою выгнув бровь,
Парнишка на тальяночке
Играет про любовь!


Стихотворение дали читать всем работникам редакции. <...> Тут Фатьянову досталось. И рифмы банальные, и сюжет примитивный, и легкомысленное бодрячество, схожее с пошлостью... <...> Алексей не мог доказать, не мог защищаться, не мог логично убеждать. Он ничего не мог противопоставить редакторской мысли. Фатьянов цитировал Симонова, Светлова, Уткина и произносил одну и ту же фразу:

— Но любовь осталась и в войну…

— Осталась, — улыбнулся (главный — Т.Д.) редактор.

<...> Стихотворение "На солнечной поляночке" было опубликовано на второй странице, заверстанное среди корреспонденции о тяжелых боях на фронте. И тот контраст настроений был так разителен, что сразу показался диким, нелепым бурно-шутливый тон фатьяновского стихотворения рядом с горькими сообщениями об оставленных городах, о злодейских преступлениях немцев, о приближении врага к Волге. <...> ...На редакционной летучке Фатьянова крыли вовсю:

— Нет глубоких чувств...

— Цыганщина...

— Бездумная любовь..."

Но, прочитав печальные сводки информбюро, прокопченные степным солнцем и пороховым дымом, солдатики в отдаленных фронтовых землянках старательно вырезали из газеты опасной бритвой именно эти стихи о черноглазой невесте. И хранили их в нагрудных карманах гимнастерок, переписывали и отсылали в письмах девушкам, сестрам, женам…

Время показало, что тленно, а что вечно. Сводки с фронтов старели, сменяясь новыми, обнадеживающими. А "любовь осталась".


ГДЕ РОСЛИ ТОПОЛЯ
1. В ЭВАКУАЦИОННОМ ЧКАЛОВЕ

Город Чкалов не был обделен вниманием артистов. Став эвакуационным центром, он принял под свой кров немало знаменитостей. В основном это были жители Ленинграда. Кольцо блокады смыкалось, из города спешно эвакуировали писателей, композиторов, артистов. Одним эшелоном с Ленинградским Малым театром оперы и балета был эвакуирован 35-летний композитор Василий Павлович Соловьев-Седой. За его плечами были уже балет "Тарас Бульба", песни "Казачья кавалерийская", "Гибель Чапаева", "Таежная", "Вечер на рейде". В чахлом скверике Тополя его встретили коллеги Дзержинский, Волошинов, Чулаки. Сквер стал прибежищем эвакуированных, местом встреч и знакомств. Бывало, летом здесь же и спали, расположившись на садовых скамейках. С жильем было туго, с продовольствием — того не легче. В Тополях встретился Василий Павлович с женой и шестилетней дочерью, которые приехали сюда из тылового же Куйбышева.

Соловьев-Седой не значился в штате театра. Поэтому он оказался без продуктовых карточек, без жилья. Долго искала измученная семья, где приютиться. И только в пригороде, неподалеку от элеватора, им согласились сдать комнату. Там и поселились Василий Павлович, Татьяна Давыдовна Рябова и Наташа. Пианистка Татьяна Давыдовна скоро нашла работу — она аккомпанировала певцам на фисгармонии. Выступала жена композитора в основном в колхозах, где "платили" мукой, овощами, молоком. Это — надежней денег и карточек.

"Я с Татьяной и Наташей живу в проходной комнате метров восемнадцать. Дома деревянные и зимой продуваются насквозь. Получил письмо от Сергея (родной брат композитора — Т.Д.). Он ранен, лежит в лазарете. Просит прислать папиросы (махорка ему надоела), а я сам папиросы не курил уже с полгода", — писал Василий Павлович о своей жизни сестре Надежде.

Пробиралось по тыловой России и письмо Алексея к сестре: "Родные, как вы чувствуете себя в этой самой Бессоновке? Карточки получил, спасибо. Они пришли как раз вовремя. Живу, вроде, ничего. Получил от военного совета премию 1000 рублей. А, что они, если стакан макарон стоит 80 рублей. Пишу сейчас мало, прошусь на фронт. Не пускают. 18 мая еду на полтора месяца в Уфу, потом обещают отправить на фронт. Хорошо бы. Из театра получил письмо. Они в Свердловске. <…>… Театр живет в меру скучно. Здесь сейчас жара и столбы пыли. Одно слово — степь. Целую, обнимаю вас крепко. Пусть Ия напишет. Алексей". Это письмо написано в Чкалове, в мае 1942 года.

Как по-военному похожи эти письма двух людей, которым предстоит создать великие, вечные песни…


 


Страница 1 - 1 из 3
Начало | Пред. | 1 2 3 | След. | КонецВсе

© Все права защищены http://www.portal-slovo.ru

 
 
 
Rambler's Top100

Веб-студия Православные.Ру
 
биткоин биржа,litecoin курс здесь разместить объявления здесь производитель электродвигатели